theodorich
Идентифицировать себя, своей народ, свою страну или свою идеологию (почему нет) с жертвами и жертвенностью это всегда выигрышный ход: что может эмоционально воздействовать на людей больше, чем Бабий Яр, Аушвиц или десятки других менее известных мест массового уничтожения? Сколько скорбной гордости испытывают русские, украинские, белорусские люди, когда слышат о цене, которую заплатил людьми Советский Союз за победу.
Но роль жертвы даёт не только моральное преимущество. Погибшие не могут говорить за себя, они не могут помнить себя - поэтому говорить за них, устанавливать культ памяти и решать что стоит помнить приходится другим.
Также этот взгляд из могилы не нацелен на анализ и объяснение: дискурс жертвенности предполагает иное. То, что во многих случаях именно государство начинает монополизировать право говорить от умерших, помнить умерших и решать, за что они погибли, ведёт к тому, что работы, в которых учёный или писатель не смотрят по умолчанию глазами погибших, являются маргинальными, критикуемыми и неприятными.
Позиция жертвы так же подразумевает невинность и моральную чистоту, от человека до целого народа. Надо ли говорить, что это не так? Советские войска грабили и убивали на немецких землях, некоторые евреи сотрудничали с нацистами в гетто, изымали хлеб во время голодомора не только Сталин и Каганович, еврейские погромы и разрешённые татарские ясиры при Богдане Хмельницком. Продолжать можно долго, но главное чтобы стало ясно: достаточно часто это инструмент, позволяющий скрасить углы или скрыть настоящее положение дел.
Популярность идентификации себя с жертвой в итоге приводит гонке цифр, абсолютных и относительных: в коммунистической Польше в своё время пришлось увеличить цифру погибших, чтобы выравнять отношение польских евреев к не-евреям; цифры Голодомора в Украине достигали иногда десяти миллионов, что является просто преувеличением и желанием обратить внимание мировой общественности на эти события; в России часто спекулируют и преувеличивают количество именно русских среди погибших советских граждан.

Память и жертвенность не имеют ничего плохого, просто дураки опошлили это.

Пару цитат из Снайдера, сказавшего об этом куда лучше и развивающего свою мысль куда последовательнее:
Идеологии искушают и тех, кто их отвергает. Идеология, лишенная своих политических или экономических связей по прошествии времени или из-за
отсутствия горячей поддержки, становится морализаторствующей формой объяснения массового уничтожения, которая комфортно отделяет объясняющих от убийц. Удобно считать преступником того, кто является носителем неправильной идеи и именно поэтому отличается от других. Весьма утешительно было бы игнорировать важность экономики и осложнения политики – факторы, которые могли на самом деле быть общими для исторических
преступников и для тех, кто позже наблюдал со стороны за их действиями. Значительно привлекательнее, по крайней мере, сегодня на Западе, идентифицировать себя с жертвами, чем понять исторический контекст, в котором они находились вместе с преступниками и сторонними наблюдателями на «кровавых землях». Идентифицирование себя с жертвами подтверждает радикальное размежевание с преступниками. Охранник в Треблинке, запускавший мотор,
или офицер НКВД, нажимавший на курок, – это не я, это он убивал таких, как я. Однако не ясно, умножает ли познания эта идентификация себя с жертвами
и является ли этот вид отстранения себя от убийц этической установкой. Отнюдь не очевидно, что редуцирование истории до театральных пьес «моралите» делает хоть кого-нибудь более моральным.
К сожалению, принятие статуса жертвы само по себе не обеспечивает верного этического выбора...

...Жертвами были люди; чтобы действительно идентифицировать себя сними, нужно осмыслить их жизнь, а не их смерть. Жертвы по определению
мертвы и не могут защитить себя от того, что другие используют их смерть в своих целях. Легко освящать политику или идентичность смертями жертв.
Менее привлекательно (но, с моральной точки зрения, крайне необходимо) понять действия преступников. Моральная опасность, в конце концов, со-
стоит не в том, что кто-то мог стать жертвой, а в том, что этот кто-то мог быть преступником или сторонним наблюдателем. Так и тянет сказать, что
нацистский убийца находится за чертой понимания. Выдающиеся политики и интеллектуалы (например, Эдвард Бенеш и Илья Эренбург) поддались этому
искушению во время войны. Чехословацкий президент и советско-еврейский писатель оправдывали отмщение немцам как таковое. Люди, называвшие других недочеловеками, сами были недочеловеками. Однако отказывать человеческому существу в праве на человеческую сущность означает считать этику
невозможной.

@темы: бу-бу-бу, Чёрный, Пурпурный, Звенящие глубины философского одиночества, Ваши претензии быть моралистом..., Копирайт не мой